Вот уж не думала.

Мы шли по улице и думали каждый о своем. Проходили мимо витрин магазинов, пекарен, булочных, каждый раз с сожалением оглядываясь на миндальных, шоколадных и фруктовых красавцев. Справа от меня шел мужчинка с собакой. Он переговаривался с ней по поводу какого-то срочного дела, но, честно говоря, мне не хотелось прислушиваться. Мало ли о чем можно говорить со своей собакой.
Солнце пекло нещадно, и я с тоской вспоминала уютные серые питерские деньки. Внезапно человек с собакой остановился перед витриной с одеждой.
- Ведь это то, что надо, - сказал он скорее собаке, чем себе и, ожидая подтверждения своей мысли, посмотрел на собаку. Я тоже посмотрела на собаку. Собака зевнула и посмотрела на меня. Человеку не понравилось, что в диалог влез кто-то третий и он, привязав собаку к столбу, поспешно ретировался за стеклянные двери магазина.
"Странный человек," - подумали мы, и собака согласно кивнула.

Мы продолжили путь. Навстречу нам шел человек с газетой. Он ее читал, но потом прекратил. Он взял газету обеими руками и окунул в нее лицо. Все это он проделал, не прерывая шага. Наконец он прошел мимо нас все так же с газетой на лице.
"Что ж," - подумала я, и мы пошли дальше.

Улица была довольно широкая, благодаря чему и машины, и пешеходы на ней отлично уживались. Услышав звук мотора, я взяла подругу за руку, чтобы увести подальше от машин. Какое-то время мы шли, не расцепляя рук. Вдруг я услышала звук, напоминающий старческий кряк. Может быть вы наблюдали, как какой-нибудь дедуля опускается в старое продавленное кресло, слишком низкое для удобного приземления, и от напряжения издает некий "кряк" и довольно облизывает губы? Так вот это был тот самый "кряк". Я огляделась. Действительно, в трех метрах от нас стоял французский старичок в коричневых штанишках и черной кепочке. Он пристально смотрел на нас и хотел что-то сказать. После повторного "кряка" он собрался с мыслями:
- Gay! - сказал он и еще пристальнее уставился на нас. Я посмотрела на старичка, на наши сплетенные руки и снова на старичка. И тут до меня дошло.
Он продолжал глазеть на нас. А мы продолжали держаться за руки. Я уставилась на него долгим и тяжелым взглядом, полным недобрых мыслей. Он поднял брови, открыл рот, закрыл его, облизнул губы и растерянно отвернулся.
Мы дошли до конца улицы, не пророня ни слова, но завернув за угол, не выдержали и захохотали как сумасшедшие.

Вот уж не думала, что буду отстаивать здесь права сексуальных меньшинств.

вечер.

вечер. мы с друзьями смотрим фильмы и представляем себя героями сцен в Риме, Нью-Йорке, где угодно. каждая неуместная фраза кажется наполненной глубоким смыслом репликой авторского кино, а мы - его нелепыми, чудаковатыми, потерявшимися, но безумно милыми героями. здесь нет серьезной драмы, но маленькие радости и печали маленьких людей имеют здесь смысл. тебе даже кажется, что то, что ты сидишь на кровати, упираясь локтем в подушку и закинув ногу на жесткую спинку стула, тоже наполнено каким-то космическим смыслом. люблю эти магические вечера.

Кошка думала иначе.

На улице мы встретили кошку, черепаховую, с упертыми зелеными глазами. Она сидела на машине с таким видом, будто машина была ее. Как раз в тот момент, когда мы устали восхищаться кошкой, к ней подошел мужчина и махнул на нее рукой. "Ну, кошка, уходи! - сказал он. - Это же моя машина". Кошка думала иначе. Она посмотрела на мужчинку и моргнула. "Это ваша кошка?" - спросила я, имея в виду, его ли это машина. "Нет, - он бессильно покачал головой, - но машина-то моя!" И он ушел. Мне понравился этот бессильно качающий головой человек, но не стоило ему так расстраиваться из-за своевольной кошки, ведь она никак не могла повредить его машине. Так я думала.

Человек ушел, а кошка принюхалась. В руках мы держали мороженое. Мы ели его. Мы сопоставили факт наличия мороженого и факт наличия кошки. Так что мы решили угостить кошку. В тот момент нам это показалось хорошей идеей. Кошка думала иначе. Она хотела ласки, она отрицала мороженое. Она перекувырнулась на машине и смахнула с наших неумелых липких рук мороженое. Оно упало на машину. В этот момент мы поняли, что, возможно, мужчинка имел все основания расстраиваться факту наличия кошки на его машине. Я достала влажную салфетку и вытерла мороженое с багажника. Теперь на нем было слишком выделяющееся пятно чистоты. "Потрачено," - подумала я, и мы ушли.

Мы шли по этой улице и чувствовали Италию в воздухе. Пахло маленьким провинциальным городком, а стена дома была увита плющом. Плющ был далеко, а железные ворота, отделяющие нас от него - близко. Мы прошли дальше и увидели, что к плющу можно было пройти другим путем. "Что-то должно оставаться непознанным," - подумали мы и пошли дальше.

Надпись на стене гласила: "Я так рад, что ты есть". И нам стало приятно, что кто-то рад, а кто-то есть.

Дальше мы увидели конфетти, рассыпанное по булыжнику, которым была вымощена улица. Мы порадовались сиреневому цвету конфетти и хотели уйти. Но тут к нам подъехал человек на велосипеде. Он был в оранжевом жилете. "А, извините," - сказал человек в оранжевом жилете. Мы посмотрели на него. "Здесь кто-то намусорил, - продолжил он. - Это вы?" "Нет, не мы", - ответили мы. "А, извините," - сказал он, и мы ушли.

Это была замечательная улица, но тут нам подумалось, что вот ведь как, а кошка-то всегда думала иначе.

Хельсинки.

Первым делом в списке было "послать себе открытку". Выбрав пафосный автопортрет Туве Янсон с сигаретой, я приклеила марки и написала текст. С удовольствием отметив, что исписала почти всю открытку, я вдруг вспомнила, что нормальные люди еще пишут и адрес. Ну, так, мало ли почтальон не экстрасенс. Адрес пришлось вклинивать в оставшееся "почти".Я, кстати, уже отправляла открытку без адреса. Хочется, знаете ли, иногда пойти против системы. Поставить этих почтовых спринтеров в тупик. Нет-нет, я не забыла про адрес. Нет...

Поездка на пароме до Суоменлинны была чудесная. Мы решили не сидеть в душной кабине, а выйти на воздух, несмотря на ветрину. Зато в одиночестве насладились прекрасными видами и горячим чаем с сырниками, которые Саша предусмотрительно захватила с собой. На обратном пути мы забрались на верхнюю палубу. Оказалось, что там ты удивляешься не только окружающей красоте, но и неизвестно откуда взявшимся белым птичьим подарочкам на твоей одежде. Хотя, почему неизвестно? Птицы, видимо, просекли фишку со скамейками и знают, где оставлять сюрпризы. Впрочем, мы остались обделены.

Купив бутылку яблочного сидра, мы вышли из магазина. До этой секунды к нам в голову не приходила мысль о том, как мы эту бутылку будем открывать. У входа горели свечи, было темно, а вокруг нас сновали нежелающие-работать-по-вечерам финны.
- Ну нет, - сказала Саша и подошла к столбику, ограничивающему проезд машин. - Сегодня мы будем пить.
Непринужденно поддев крышку столбиком, она легким движением руки ударила по бутылке. Раздалось прохладное газированное "шпоньк", и бутылка была открыта.
- Ты охренительная, - сказала я. Она самодовольно улыбнулась. - Давно ты стала такой заправской алкоголичкой?
Она перестала улыбаться и замахнулась на меня бутылкой.
- Спасибо, - поспешила сказать я и забрала бутылку.
Поскольку у нас оставалась еще пара часов до отправления автобуса, мы решили погулять по ночному Хельсинки. Как так получилось, что мы опять, как и в прошлый раз в Париже, наткнулись на неприличную улицу, не знаю. Говорят, встречаются люди с самыми невероятными талантами. Сдается мне, что у нас тоже есть один такой.

Довлатовы.

Вчера ходили на спектакль "Довлатов. Пять углов". Не знаю, что насчет пяти углов, но туалет у них атмосферный. В виде длинного коридорчика, плавно подготавливающего тебя ко встрече с унитазом, в бак которого нужно было засунуть палец, чтобы смыть. А на стенах висела наждачка на крючках. То есть, в основном висела туалетная бумага, но наждачка тоже была. Аккуратненько, рулончиком справа.

Пока мы стояли у двери туалета, в которую упираешься, как только заходишь на биофабрику (так гласила табличка на входе), за нами накопилась небольшая очередь. Пришлось немного поработать и разогнать человеческие массы: "мы стоим в туалет, господа, касса наверху". "А, наверху?" - сказал мужчина и покинул помещение. "Странно," - подумали мы, и он зашел обратно.

Перед началом молодой человек в шарфе предупредил нас: не суйте пальцы в дырки под скамейками, иначе вместо Довлатова придется разыгрывать сцену вызова скорой помощи и спасения ваших пальцев. Все сразу полезли под скамейки.

Спектакль был замечательный. Под струнные слезы тоненькой девушки-скрипачки все было невыразимо грустно и неудержимо смешно; на сцене было два Довлатовых: Довлатов-актер и Довлатов-кукла, и вдвоем они рассказывали историю Довлатова-человека.

Забавно, но я рассказала про туалет больше, чем про спектакль. Запоминать самое главное - это явно про меня.

Голодные, уставшие, мы тащили свои тяжелые сумки по мостовым ночного Парижа. Тут и там улочки освещались огнями маленьких ресторанчиков и кафешек. Небо было непривычно темным и мрачным для нас, избалованных белыми питерскими ночами. На сумки, голод и усталость мы едва обращали внимание: мы были ночью одни в центре огромного города, а карта отказывалась подсказать, где находится этот чертов офис, в котором нужно было забрать ключи от нашей квартиры.
 - В ту сторону, - сказала я, и мы пошли. Дойдя до улицы Сен-Дени, которая о чем-то мне напомнила, мы пошли по ней, но вскоре поняли, что идем не в ту сторону. Чувствуя все возраставшую тревогу, мы повернули назад. Улица Сен-Дени не выходила у меня из головы. И тут я вспомнила, что читала про нее еще в Петербурге. Она была в списке, который назывался "Места в Париже, которые лучше избегать в ночное время". Ах, да. Улица Сен-Дени. В свой первый день в Париже мы просто обязаны были забрести не куда-нибудь, а на Улицу Красных Фонарей. "Приключения начинаются", - подумала я.

...

 - А вот и она, - сказала девушка. - Дальше идите прямо.
Мы поблагодарили ее и ушли в темноту. Вокруг не было ни души, но с соседних улиц раздавались голоса припозднившихся путников, эхо их шагов, подозрительные звуки и шорохи. Наконец, мы увидели нужную дверь. Резная, деревянная, оснащенная магнитным замком с панелью для набора кода, она была последней преградой на пути к мягкому белому простынному раю. Но все было не так просто. Ключ не подходил. Магнитное устройство не желало признать своего магнитного сына.
"Не беда, - подумали мы, втайне холодея от страха. - У нас же есть код от двери, мы зайдем без ключа". Дрожащими пальцами я стала набирать код. Напрасно. Снова и снова я вдавливала кнопки в панель. Дверь не поддавалась.
Я с тоской посмотрела на светившуюся желтыми огнями Эйфелеву башню, выглядывавшую поверх домов в конце улицы. Мы переглянулись и увидели друг у друга в глазах корчившуюся в предсмертных муках Надежду-На-Счастливое-Путешествие. Знаете, в таких ситуациях почему-то всегда находит странное умиротворение. Даже скука. Что нам было делать в два часа ночи в центре темного городского лабиринта? Мы огляделись вокруг. Внезапно мой взгляд упал на табличку с номером дома. Дом был не тот.

Персиковые трусы.

C.M.Cooper

    Спускаясь по лестнице, слышу разговор: "...да, а они такие приятные к телу...тянутся хорошо". Не обращаю внимание, думаю о своём. Надо будет еще зайти и купить...трусы. Нет, трусы мне покупать не нужно, но...трусы. Персиковые на розовой резиночке. Ага. Мне кто-нибудь объяснит, почему мои глаза уперлись в персиковые трусы? И что мне надо было купить? Хотя уже не важно. Сейчас главное понять, что происходит. Итак, все сначала.

    Спускаюсь по лестнице. Выхожу на первый этаж. У дивана стоит Анваровна, коменда и по совместительству управительница наших общажных душ, и расписывает удобства персиковых трусов, которые держит в руках. Растянула - отпустила, растянула - отпустила. Вахтерша и уборщица согласно кивают. Я вежливо здороваюсь и делаю вид, что все в порядке. Безответно. В битве за внимание трусы явно выигрывают. Что ж.

    А на улице красота, да вечные строки: "Мороз и солнце; день чудесный!" И так хорошо на душе, будто эти персиковые трусы и мне душу греют своими достоинствами. Или не душу.

    А почему бы и нет? Почему бы и не обсудить столь важный вопрос полным общажным консилиумом? В этом что-то есть. Ведь не зря же я иду по улице и улыбаюсь до ушей своим мыслям? И почему бы не посверкать своими тридцатью двумя зубами, и выглядеть счастливым идиотом? К чему все это напыщенное взрослячество и постоянные попытки быть старше и серьёзнее чем ты есть? А я вот несерьезная. И да, мне нравится, когда вечно хмурые брови душеуправительницы с удовлетворением наблюдают за персиковым "чудом".

    Вот и считайте меня странной. Я такая и есть.

    И, когда бобровая дама внезапно начинает разговаривать со своей сумкой, которая в ответ издаёт недовольное "мяу", а восковая фигура повара в витрине вопросительно поднимает брови, после того как я пялюсь на нее пять минут...я понимаю, что жизнь - такая смешная штука. И бесконечно прекрасная.

Африканский экстаз

- Мне показалось, ты собралась ее обнимать.

- Отстань.

- Ты правда собиралась ее обнять?

- Я что дура?

- Ну…

- Не отвечай.

- Я просто пошла ей навстречу, подумала, что это действительно она. Кто ж знал…

- Ахах, а если бы ты…

- Отстань.

Мне надоело с надеждой глядеть на каждую встречную, и я решила размять закоченевшие конечности. Саша по-прежнему посмеивалась над тем,  что я чуть было не совершила очередную глупость. Как-будто она сама…да еще похлеще будет.

- Где здесь вход? – обратилась к нам красотка, элегантно закутанная в платок.

«Мы похожи на справочное бюро?»

- Там. Вам же в клуб? Космонавт?

-Да, - небрежно прошла мимо. Развернулась. – Где там?

«Может тебя еще за ручку провести?»

- Вон в ту дверь пройдите, кажется, там.

- А, спасибо, - опять небрежно.

«Отваливай с миром красотулька».

- Не за что.

После того как прелести этого грешного мира скрылись за указанной дверью, замечаем еще одну дверь. Клуб «Космонавт». Клуб. Космонавт. С тоской надеюсь, что нам не придется испытать на себе всю правдивость древнегреческого мифа о прекрасных сиренах, превращающихся в фурий. От греха подальше отходим ко второй двери. К нужной двери.

Перестав видеть во всех так необходимую моим охлажденным окорочкам девочку Катю, я наконец-то дожидаюсь ее.

- Привет, вы девочки…

- Привет. Ты Катя?

- Да, - протягивает билеты.

Мысленно жертвую богам ягненка и захожу в клуб. Проходим обязательный шмон на входе. Не знаю, чем охране поможет фонарик в обыскивании моего забитого битком рюкзачка, но послушно протягиваю его. Безопасность прежде всего. Посветив туда и увидев только платочек квадратиком и студенческие билет благонадежного студента, торчащие сверху, важный дядечка меня пропускает. Безопасность прежде всего. Саше повезло меньше. Контрабандистка хренова. Хотела воды пронести нелегально. Контрабанду конфисковали, но обещали вернуть. Вот уж дудки. Под ее сокрушения по поводу того, как она отличит свою бутылочку от бутылочек прочих водных контрабандистов я поднимаюсь выше. Дальше гардероб, комната удобств (мы же все-таки высококультурные люди), и вот оно. Мы внутри.

Как и ожидалось, в клубе темно. А что? Может для некоторых это не самоочевидный факт. Осмотревшись и найдя, что осматривать нечего, мы поспешно занимаем незанятый минидиванчик-пуфик (знаю, слишком много уменьшительно-ласкательства, но что поделаешь). Почему поспешно? Потому что количество мест ограничено, ибо для танцпартерщиков сидячих мест не полагается. Вип-зона  - другое дело. Можно и постоять, но пока просто не знаем куда себя девать. Мы в клубном кутеже новички. Я вообще последний раз в клубе была…вчера. Хм. Это исключительная реальность этой недели моей скучной и однообразной никаких-клубов жизни. Вы не подумайте.

Когда мы уже устали сидеть и решили все-таки попробовать себя куда-нибудь пристроить, народ поднабрался. Не поднабрался тем, чем поднабираются в барах, а просто поднабрался. Чуваков больше стало. Йоу.

Через некоторое время на сцену вывышли две девушки с гитарами. Одна неправильно несла гитару. Потом оказалось, что она несла не гитару, добро. Ага, в жизни людей. А если серьезно, то это инструмент такой - дОбро. ДОбро которое приносит добрО. Достаточно лингвистических шуточек, да?

А если опять серьезно, то это было реально добротно. Кантри было умопомрачительное. Голоса сильные, задор американский, песни русские. Цепляет, ничего не скажешь.

Поблагодарили, похлопали, подождали еще. И снова подождали. Послушали Сашины жалобы об усталости. Еще чуть подождали и…

Понеслось.

Сначала была музыка. Потом обрадованные аплодисменты. Потом Она. В полутьме среди клубного дыма мы едва различали ее силуэт. Стройная, гибкая, инопланетная, она вышла к микрофону и…нет, не запела. Первое, что мы увидели, были ее скупые, отмеренные, но такие утонченные движения. Взмах кисти. Кивок головой. Едва заметный притоп ногой. Она как-будто была опутана невидимыми нитями, которые тянулись к инструментам ребят-музыкантов. Движение – звук. Звук – движение. И непонятно было, кто кем управляет: музыка ею или она музыкой. Они были единое целое. Пока не ворвался голос.

Голос же опутал нас. Втянул в эти сети, раскинувшиеся на сцене. И вырваться уже было нереально.

Можно часами обрисовывать прелести темнокожих женщин. Сколько бы раз вы не повторили про исключительную красоту славянских женщин, никто бы ни разу и не возразил. Но в дочерях испепеляющей Африки есть что-то, чего нет, как ни крути, у славянок. Это что-то невыразимое, что-то тягучее, что-то манящее, что-то дерзкое, притягивающее, даже дьявольское. А теперь представьте голос одной из таких созданий – дьявольски нежный и проникновенный.

Она не стала начинать с чего-нибудь разогревающего, чтобы воспламенить наши души. Нееет. Она решила сначала их пленить, а потом верховодить нами, готовыми на все, как марионетками. Так ведь оно и было. Во время концерта она отказалась работать одна. Она сказала нам петь – и мы пели. Сказала танцевать – и мы танцевали. Сказала стать ее многоголосым хором, на фоне которого она бы пела – и мы стали. Она подняла руки, по-дирижерски направляя нас, и мы следовали за ней, в глубины ее Африки в форме разбитого сердца, в глубины историй о трудной жизни ее бабушки с далеких Коморских островов, в глубины ее собственного сердца.

Потом ей вздумалось, чтобы мы танцевали грув. «Грув?» – подумали мы. «Грув,» - подтвердила она. И мы танцевали грув.

Вы когда-нибудь видели американскую церковь, полную чернокожих прихожан и священников, которые поют песни о Боге и Богу и при этом помогают себе ритмичными движениями из стороны в сторону и хлопками? Конечно, видели. Фильмов с Вупи Голдберг еще никто не отменял. А видели ли вы когда-нибудь, чтобы тоже самое происходило в белолицей России, в ночном клубе? Я видела. Я была. Я танцевала. Танцевала грув. Грув – это божественно, черт возьми! Как бы крамольно это ни звучало.

Команда у Имани (так зовут эту чародейку) тоже была не из простых. В каждой ноте чувствовалось мастерство, сила и энергия. Гитары, клавиши, ударные…контрабасы! Даже они. А теперь окунитесь в мои воспоминания и представьте, как после умопомрачительного дуэта этих больших братьев гитары, посреди всего действа  один из контрабасистов, залихватски взяв инструмент за гриф, прокручивает его вокруг своей оси, а потом как ни в чем не бывало продолжает играть. Если вы все представили правильно, то вы уже умерли от экстаза, как я в тот момент.

Я чувствовала, что мы все умрем. Еще чуть-чуть и будет конец. Но когда Имани попрощалась, мы поняли, что готовы умереть хоть несколько раз. Толпа неистовствовала. Теперь я знаю, что это значит. Мы хлопали, не жалея рук, кричали, не жалея голосов, кипели, не жалея тел. Мы умоляли, и мольбы были услышаны. Легкая и гибкая, она вышла на сцену. «Qu’est-ce qui se passe?», - с улыбкой обратилась она к музыкантам. Видимо, даже она была удивлена произведенным эффектом. Потом она засмеялась и повернулась к нам.

«Don’t you want to go home?»

«No!»

«I’m not sure. I don’t hear you!»

«NO!»

«OK, then», - и мы снова впали в экстаз.

Чертов кашель

Le Désespéré by Gustave Courbet

Лестница. Поднимаете ногу, чтобы преодолеть очередную ступеньку.  Боль. Чувствуете каждую мышцу. Мышцы  теперь ноют и жалуются, как стая ленивых тюленей, не привыкших к каким бы то ни было физическим упражнениям. Да, давно надо было заняться физкультурой. Но чувствуя боль, Вы невольно улыбаетесь. Чувствуете себя всего. Везде. Какой у нас сложный все-таки организм! И как приятно, об этом снова вспомнить. Мышцы болят оттого, что в них за долгие, ленивые и физически фривольные дни накопилась молочная кислота. И так далее, не помню,  как тут связаны кислота и ноющая боль в мышцах. Но не это важно. А важна приятная боль при каждом движении, при каждой новой ступеньке. Важны ощущения. Жизни. Восприятия. Нет, Вы не мазохист. И я тоже. И никто. Но ведь всем нравится чувствовать себя живыми?

Почему-то мы часто об этом забываем. Забываем о том, что живы. Правильно сказал Федор Михайлович (ну, Вы знаете): «Подлец человек!» Правда-правда. Подлее некуда. Чуть отвернетесь, и – пиши-пропало. Представьте: вы заболели. Вам не так уж плохо, но все же. Остаетесь дома. Тик-так. Тик-так. В пустой комнате только вы. И часы. Тик-так. Соседи почему-то дома. Вы знаете это наверняка, ведь слышите каждый шорох. Почему во время болезни у нас обостряется восприятие каждой мелочи? Казалось бы –  не до этого. Ан нет. И снова: тик-так, тик-так. Шорох наверху. Может это одинокая старушка, опираясь на свою палку идёт на кухню поставить чайник? Или сосед отодвигает стул, чтобы пройти к холодильнику и восполнить запасы в своем разбухшем от калорий (или пива?) брюхе. Вы не двигаетесь. С интересом прислушиваетесь к малейшему шороху. И тут, так некстати, сухую тишину расцарапывает сухой кашель. Слышно даже трение сухости о сухость. Недоуменно поднимаете брови: кто посмел нарушить Ваше бдение и почему это в Вашем, а не чужом горле теперь саднит? «Ах, да, - вспоминаете Вы, - я же болею. Соответственно и кашель – мой». Точно. А вы и забыли. А что это значит? Это значит, что Вам необходимо позаботиться о себе. «Правильно», - соглашаетесь Вы и идете в магазин за порцией витамина С и еще чем-нибудь, ведь редкий человек возвращается из магазина, не купив еще что-нибудь совершенно ненужное, но! – грех не купить с такой-то скидкой.

Но мы торопимся. Рассмотрим процесс детально. Вот вы одеваетесь. Конечно же, вы пойдете в ближайший магазин, зачем далеко ходить? Так что можно надеть что-нибудь первое-под-руку-попавшееся или остаться наполовину в домашней одежде. Чтобы быстро. Чтобы без раздумий. И, однако, эта процедура занимает больше времени, чем должна. Но не беспокойтесь. Так всегда.

Хорошо, дальше вы спускаетесь под аккомпанемент собственных, шаркающих по лестнице шагов. Скрип двери. И небо.

Яркое-яркое.

Пусть даже с облаками. Пусть с дымом от по-деловому смолящих заводов. Но какое небо! Какое небо! Вы и не подозревали, что стоит лишь поднять голову, и небо наполнит цветом Ваши глаза до краев. Пусть это будет синий. Путь голубой. Пусть бестолково-серый. Даже серый будет плескаться в ваших расширившихся глазах подобно бескрайнему море-океану, заполняя все на свете.

И снова открытие: ветер.

Он ласкает и холодит кожу. Освежает. С легким порывом ветра в ноздри буквально врываются различные запахи. Запах прелой листвы, запах бензина, запах острого перца, смешанного с карри (вероятно, какой-то приверженец восточной кулинарии готовит себе ашлык-башлык), запах сырости и приближающейся зимы и, наконец, запах с соседней помойки. И Вы с наслаждением вдыхаете все эти запахи. Да-да, с наслаждением. Ведь только что Вам напомнили, что мир полон разных вещей. Да и просто: мир полон!

Мир прекрасен в своем разнообразии, в своем величии и в своей низости! Просидев в спертой комнате полдня, вы и забыли, что снаружи жизнь не останавливалась. Ничуть! О, благословенно же это легкое недомогание, которое заставило Вас почувствовать, открыть глаза, насладиться.  Вы неспешным шагом идете к магазину, растягивая обычный пятиминутный маршрут на ничем не оправданные, но такие приятные десять минут. Люди вокруг снуют по своим делам. Точно муравьишки какие-то. А Вы наблюдаете за ними, как бы сверху. Как бы снисходительно.  И кашель Вам уже не страшен. Кто обращает внимание на такую ерунду, когда перед ним открыта тайная завеса?

Вон тот идет к обувщику – у ребенка сапоги протекают, а скоро холода! Да уже не жарко знаете ли. Да и жена все давит, сходи да сходи. Или новые купить? А зачем, скажите мне пожалуйста, покупать новые, если эти можно чуток подклеить и носить - не переносить? Нет, мне, конечно, для ребенка ничего не жалко, но ведь это неразумно, в конце концов!

А этот – торопится. При параде такой. Небось, на собеседование. Волосики причесал, пальтишко лихо затянул, ботинки начистил, и вперед! Главное не опоздать, а я уж там им покажу,  каков я из себя работник! Они меня еще умолять будут к ним пойти. Главное – не опоздать…

Другая тащит покупки и мысленно проклинает домашних: какого я сама все должна тащить? Хоть бы кто помог… Можно, конечно, позвонить, но легче уж самой дойти. Все сама, все сама! На мужа даже положиться нельзя, он у меня еще больший ребенок, чем мои балбесы. Надо будет проверить, сделали ли они домашнее задание. За ними глаз да глаз нужен…Все сама!

И у каждого своя жизнь, свои проблемы, свои заботы и дела…

- Кхе-кхе, - вырывается помимо воли. На этот раз кашель не такой вероломный как в глухой одинокой комнате. Он как-то стыдливо, будто совестясь, выходит из горла и, устрашась, тонет в уличном гомоне.

«Надо поторопиться, - спохватываетесь Вы, - так недолго и еще пуще заболеть!» Припускаете к магазину, берете все нужное и ненужное и возвращаетесь домой. В глухую, но уютную комнату болеющего отшельника. А как же тот полный звуков, запахов и устремлений мир? А как же та полнота восприятия, которая только недавно ошеломила Вас, захватив в свой недолгий, но такой цепкий плен? Полно. Чего я там не видел. Да и что ошеломляющего в запахе помойки и спешащих по своим делам людях? Все это сотню раз видано.

Почему тогда, объясните мне, Ваше сердце билось быстрее, и мир казался полным поэзии? Почему в тот момент Вам казалось, что вы знаете, в чем состоит смысл Бытия? Или что, Вас обязательно нужно обухом ударить, чтобы Вы поняли, чтобы открыли глаза пошире? Но кончено. И никто не скажет уж: остановись мгновенье. Правильно: подлец человек!

Ох, чертов кашель.

Туман

Белое море by Алекс Андреев

 Холодно. С утра на улице туман. Если приглядеться, то можно увидеть тысячи мелких капелек, из которых он состоит. Туман пронизывает хуже дождя: его влажные и холодные руки нельзя оттолкнуть, закутавшись в пальто. Он проникает под пальто, под рубашку и всё глубже, глубже - к самому сердцу. Подумать только, как погода влияет на настроение! Даже весёлая музыка в ушах не может стянуть с меня вуали меланхоличности, бережно накинутой погодой. Каждый звук отдаёт какой-то особенной безнадёжностью. Грусть - это ещё куда ни шло, но вслед за ней приходит тоска. А тоска - смертельный грех. Ни минуты своей жизни я бы не хотела ощущать её. Не хотела бы тратить ни секунды. Она алчна. По наивности своей ты отдашь ей миг, а она захочет всю жизнь. Она будет тащить тебя своими склизскими руками со струпьями всё дальше в туман, в небытие, туда, куда уже не заглянет ни один лучик радости. А если и заглянет, то вы равнодушно-небрежно стряхнёте его с себя и продолжите бессмысленно глядеть в даль своими остекленевшими глазами.

Я люблю туман. Но слишком дорого отдавать тоске весь свой день за секундное любование бестелесой дымкой.